Московский
культурологический лицей

Игорь привстал и выключил верхний свет. В сумраке запрыгали, задергали рукавами и крыльями длинные тени. Круглова как будто осветило отблеском костра. Это настольная лампа, став единственным источником света, выхватила лицо, а силуэт отставила в тени. Сын молча вглядывался в отца как в незнакомца. Да так оно и было до сих пор. Некоторое время прошло в полной тишине.

И по этому особому молчанию Николай Николаевич вдруг понял: парень вырос. И если сейчас, в эту самую минуту, он, Круглов, не примет это как данность и не заговорит с ним на равных, такой минуты может больше никогда не наступить.  [2]

— Папа, давай я спрошу напрямую: кто этот человек, что он значит в твоей, а теперь уже и нашей, жизни? Что вообще происходит?
НикНик молчал. Но не потому, что не хотел отвечать. Просто ему нужна была пауза, чтобы найти слова, сформулировать то, что пока не удавалось сделать даже мысленно. Игорь это понял, и потому продолжал задавать вопросы, как бы помогая отцу оттолкнуться от них в своем рассказе:
— Он спросил меня: почему ты, получив письмо, ни на минуту не усомнившись, понесся в кафе? <…> еще несколько вопросов
— Ты помнишь, с чего все началось? — помедлил Круглов. — Я получаю кипу бумаг, в адресе отправителя значится: «29 генваря».
— Так дело в дате? Она что-то значит лично для тебя? — обхватив стул и уткнув подбородок в спинку, Игорь ждал ответа.

— В какой-то мере да. Но дело не в дате, а в том, что было в конверте вместе с письмом.
— Кстати, а что там было? Ты нам так и не показал, — вспомнил юноша.
— Бумаги.
— Пап, не темни. Что за бумаги? — Игорь заерзал на стуле в нетерпении. — Из тебя все клещами вытаскивать?
— Да я не темню, сын. Ты ухватился за конец ниточки, не ведая, от какого она клубка, и нетерпеливо дергаешь. Я согласен, разговор неизбежен, но это долгий и сложный разговор. А клубок, чтобы не запутать и не оборвать концы, надо разматывать аккуратно. Вот я и соображаю, как все это тебе объяснить. В конверте были фрагменты моей старой работы…
— Научной? Диссертации?
«Как был торопыгой в детстве, так и остался», — с нежностью глядя на сына, подумал Николай Николаевич.
— Не совсем… Я получил запачканные сажей обрывки старинного документа, бумага пожелтевшая, истлевшая, буквы полустертые, в допетровско-реформенном начертании.
— А твоя работа здесь при чем?
— А то и странно, что я, как только взглянул на них, сразу узнал свои фразы, да что там фразы, целые куски, — дословные тезисы моей гипотезы, которую, кроме меня, никто никогда не видел и не читал. Вообще никто и никогда. За всю жизнь я только одному человеку про нее и рассказывал. И то в пору, когда еще ничего конкретного не знал и не писал.

— Каким-каким даром?
— Богоданным. От Бога. Ну, так вот. В чем-то и я был с ним согласен.
— Он считал, что реформа алфавита — зло? И ты тоже?! — недоуменно переспросил сын.
— Слушай внимательно. В этом завещании он спокойно объяснял, что произойдет с нами, с нашим народом в ближайшие столетия. В каком-то смысле это пророчество, но не мистическое, а, говоря современными словами, прогностическое.
— А дальше что с этим делать, с этим пророчеством? — брови юноши удивленно поднялись, и сходство со стоящей на столе фотографией стало поразительным. Маленький Игорь когда-то воспринимал мир как большую загадку. — Ну, пап, тогда надо ко всем гадалкам-предсказательницам прислушиваться! Это же несерьезно! Они такого наговорят…
Круглов несколько раз перевел взгляд с сына на снимок и обратно и пояснил:
— Печатник не был гадалкой. Это не угадывание, а размышление, анализ, если угодно. Он был думающим человеком. И вообще, прежде чем начинать новое дело, надо, как сейчас говорят, просчитывать риски. Можно сказать, это и было таким просчетом. Да и сам Петр как император великой державы должен был это сделать, любой глобальный проект начинается с прогноза. Но все это мне стало ясно гораздо позже. А тогда я просто искал завещание.


— Так. Именно это я и хочу, наконец, узнать. Говори скорее! — Игорь повернул свою фотографию в обратную от отца сторону. — Только не отвлекайся.
— Сначала я был уверен, да и сейчас не отказываюсь от этой мысли, что печатник считал, будто язык народа и все, что с ним связано, имеет сакральное значение.
— Сакральный — это какой? Растолкуй неучу, — попросил Игорь.
— Это значит «связанный глубинным смыслом с каким-то обрядом, таинством». Потом в словаре посмотришь.
— То есть, если проще, какой-то подтекст? Второе дно? Так?
«Молодец, дотошный!» — мысленно похвалил Николай Николаевич сына.
— Не совсем. Сакральность — это не «шифровка», а наслоение значений, что ли. Знаешь, что имеют в виду, когда говорят «намоленное место»? Так вот и азбука — за века служения русскому народу и православию — несла в себе следы того, чему служила.
Игорь пожал плечами:
— Пап. Но ведь азбука — не икона. Да чему такому особенному она служила? Азбука и есть азбука, читай-пиши. Любой первоклашка ею владеет.
— Не скажи! К писаному слову на Руси всегда было особое отношение. В изначальном виде азбука служила прославлению Божьего промысла. Неспроста же тех, кто «знал грамоте», считали посвященными.

А дальше что с этим делать, с этим пророчеством?

— А с другой стороны, бывает, что вещи, которые были задуманы в святости, перерастают в свою противоположность, а другие, задуманные как какая-нибудь ерунда, становятся великими. Типа вашей «Полундры».
— Великое, сын, — улыбнулся Круглов, — до поры может быть непостижимо. Но задуманное как ерунда великим стать не может. Ловкачи, конечно, могут повесить лапшу на уши «грамотным» современникам. Но кому все это нужно в будущем? Потомки все равно будут искать то, что в нашей современности делалось «навсегда».

Круглов сделал паузу. «Не увлекаюсь ли я лекциями?» — подумал он, вглядываясь в разгоряченное лицо сына. Но Игорь смотрел на него с таким нетерпением, что отец не стал испытывать его и продолжил:
— Однако вернусь к своему рассказу. Поначалу я опять пошел по проторенному пути и предположил, что это предсказание-завещание просто состоит из перечисления литер, вычеркнутых Петром из алфавита, с пространным комментарием к каждой: какие у нее сакральные функции и что произойдет, когда буква исчезнет.
— То есть буквы рассматривались как какой-то код, вроде заклинания? Переставишь
слова — и сила исчезнет?
— Ну да, примерно так.

— Это, Игореша, «силы», «псили» и «титлы». То есть ударения, придыхания и сокращения.
— Сокращать-то зачем? А, понял! Бумагу жалко?
Круглов улыбнулся.
— Да, для этого тоже. А самое главное, что тебе будет легко понятно: раньше при чтении приходилось почти что расшифровывать буквы и их сочетания. Например, ижица читалась совершенно по-разному в зависимости от окружения, в котором стояла. — Круглову было приятно и радостно, что сын с такой заинтересованностью отнесся к его «лекциям». — Кроме того, ее звучание зависело от надстрочных знаков. А вот после Петра читаться слова стали так, как они написаны. «Выжившие» буквы без вензелей и украшательств выглядели проще, печатный лист стал ровным и светлым.
— Так это класс! Там, — кивнул он на Лехиного близнеца, — за загогулинами и буквы-то не отличишь. Красиво, но нерационально. А новая азбука — рационально, но…
— Что «но»?
— Не знаю… Но чувствую, что тут сидит что-то в засаде.
— Объективно: с азбукой Петра чтение стало легким и быстрым, письмо — проще в освоении, — продолжил Николай Николаевич. — И в чем неоспоримая заслуга реформы — книгоиздание после нее пошло семимильными шагами. Собственно, в этом, по моей версии, и состояла цель Петра: упростить резку букв и удешевить печать. Азбуку-то он реформировал, так сказать, «заодно».


— Пап, это все, правда, очень интересно, но все-таки — что там дальше с печатником?

Круглов, переходя к самому главному, разволновался. Поискал в карманах расчесочку, не нашел, взял со стола чернильницу-пресс, повертел в руках, взглянул недоуменно: зачем взял? И, так и не выпуская из рук, продолжил:
— В какой-то момент я опять запутался. Мой герой выступает в защиту старой кириллицы? Абсурд. Он ведь книжник, печатник. После реформы открывались типографии, появились заказы. Кстати, хороших мастеров в ту пору было мало, иностранные стоили дорого, свои ценились на вес золота. Зачем ему было протестовать? Ему бы заказы брать. И вообще: «убитые» буквы когда-то были заимствованы из греческого, значит, на святыню Кирилла и Мефодия русский царь не посягал. Вдохновившись изяществом антиквы, Петр хотел лишь привести в порядок графику — то есть начертание букв.
— И правильно. Не мешало бы еще и орфографию с пунктуацией поправить, а то исключений больше, чем правил.
Круглов рассмеялся: у Игоря всегда были нелады с русским языком. Но встретившись глазами с нетерпеливым взглядом сына, он серьезно продолжил:
— В конце концов, я понял, что Карара говорит не про буквы, не про реформу, не про азбуку, а о чем-то другом. О чем?
— Карара?
— Это прозвище моего печатника. Странное, да?
— Нерусское какое-то. Коряво: Кара, каркать. Может, татарское? Звучит как-то грозно.
— Да, странноватое. Я и сам его только сегодня узнал. Вот, записал себе: узнать происхождение.  

— Так ты понял, что имел в виду этот Карара? — Игорь аккуратно вынул из рук отца чернильницу и поставил повыше, на полку.
— Я попал в паутину парадокса. С точки зрения здравого смысла, печатник Карара должен быть с Петром согласен: это же благо — больше простых смертных смогут постигать божественное слово, читать священные книги, будет меньше искажений канонического текста.
— Это я уже слышал, плюсов много. Я все жду: в чем Карара видел минусы?
— Минус — это было бы слишком просто. Посчитал количество минусов и плюсов, сравнил, чего больше, и поставил резолюцию. Если б все так легко! — глядя в окно на шевелящуюся под дождем листву, Круглов подумал, сколько же раз поздним вечером шел такой же точно дождь, а он стоял в темной комнате, выходящей окнами во двор, и смотрел на танцующие в ночи листья. Нежность к сыну на какой-то миг смешалась с этой ностальгией. — Знаешь, нередко первоначальная задача при внимательном рассмотрении перерастает в совершенно иную. И наступил день, когда я открыл для себя, что искал решение, не понимая условий.

Николай Николаевич уперся лбом в стекло. Приятный холодок немного остудил его.  [2] 

— Но и Карара нарвался на мой парадокс: с одной стороны, налицо демократизм новой азбуки, сомнений нет, за реформой будущее; с другой — то, что неизбежно придется принести ей в жертву, — сокровища духовного знания, связанные с прежней книжностью.
— Опять не понимаю! Куда эти сокровища денутся, если одни буквы другими заменят, да еще и чтение упростят? Наоборот ведь, духовные знания станут общедоступными!
— Сейчас грамота всем доступна, но стали ли мы более духовными? — ответил Круглов вопросом на вопрос сына.
— А разве нет? Дикие времена канули в лету, на площадях не казнят …
— Разве? — усмехнулся Круглов. — Ну, а дух человеческий? Крепче стал?
— Не от количества же книжек на полке это зависит.
— Карара осознавал и хорошо чувствовал, что истина — за пределами разумных доводов. Как человек думающий, он отлично представлял альтернативу нашей стремящейся на Запад истории. Реформа азбуки и все, что с ней связано, — только бикфордов шнур. Рвануть должно в другом месте… Значит, решил Карара, он ни перед кем не ответчик, кроме как перед Всевышним. И взбунтовался — вопреки очевидностям.

Сумрак вдруг сдвинул свои пределы. Игорю показалось, что во всполохе, который на короткое мгновение осветил силуэт отца, проявился кто-то еще, и что в комнате их уже не двое, а трое; он же сам — свидетель и участник этой встречи.

— Между тем, я продолжал свою работу, несмотря на ее неперспективность, — вернул сыну реальность Николай Николаевич. — Все нужные мне фрагменты и куски — никаких ксероксов тогда не было и в помине, — я терпеливо переносил в свою тетрадь.
— В зеленую? За которой этот шланг из кафе охотится? Зачем она ему понадобилась? В ней какие-то ценные записи? Расскажи о ней подробнее, — попросил Игорь.
— Она была поделена на две части. В первую я заносил то, что находил по своей теме, а во вторую, — Круглов сделал такой жест, как будто перевернул тетрадку, — записывал свои мысли.


И вот однажды, — как сейчас помню, это было перед самым закрытием библиотеки, я уже собирался сдавать свои залежи в окошко, — из какой-то подшивки выпало перо. Длинное, посеревшее от времени, перо. Ничего антикварного, просто палочка, очиненная для письма. Знаешь, иногда в старых книгах можно найти открытки, письма, записки, которые использовались вместо закладок и были забыты между страниц. Видно, это перо тоже служило закладкой. На нем были какие-то стертые значки, а может, просто насечки. Я шутя поводил перышком по листку, вроде как расписываюсь. Перо записало, будто его только что обмакнули в чернильницу! Я даже струхнул, ну, думаю, перезанимался. Из зала уже выгоняли, и я сунул его за пазуху — ладно, дома разберусь, а завтра положу на место.


Дома попробовал почеркать на бумаге — бесполезно. Тогда я стал писать им, окуная вот в эту самую чернильницу, — Круглов снял с полки пресс, повертел в руках и поставил на место. — Люди, чья работа связана с написанием текстов, знают, какое значение имеет то, чем ты пишешь. Это перо давало быстрый штрих, скользящий, словно летящий по бумаге, размах (а я, ты в курсе, очень люблю писать размашисто). Оно реагировало на нажим, скрипело, но не брызгало.
С большой неохотой я понес возвращать свою находку в библиотеку. Сунул в папку, но когда открыл ее — пера не было, как я ни перетряхивал, ни пересматривал свои бумаги по страничке. Вернулся домой, убежденный, что потерял хорошую вещь — и обнаружил ее на самом верху в той же папке. Не буду даже останавливаться на том, как я повторил попытку, и к чему она привела. Перо пропадало и появлялось, и будто играло со мной в прятки. Мистическим образом оно исчезло перед походом на экспертизу к знакомому студенту-криминалисту, а следом опять нашлось. В общем, еще два-три таких случая, и я понял: оно просто не хочет, чтобы его видели.
Так оно и лежало в зеленой тетрадке, всегда готовое к письму. Потом работа захватила меня, и я привык к нему, как к любимой ручке, не обращая больше внимания на загадку. И знаешь, самые лучшие строки в моей зеленой тетради были написаны именно им.
<…>  [2] 

…глядя в окно на шевелящуюся под дождем листву, Круглов подумал, сколько же раз… смотрел на танцующие в ночи листья

Как быть с пером, варианты

1. Оставить тут
2. Перенести в главу «Легенда о мятежном печатнике» и положить в Сашенькину
тетрадь
3. Вообще убрать из повести

<…> Круглов осекся, заходил по комнате, переставляя с места на место то пресс, то рамочку с фотографией маленького Игоря, то стаканчик для карандашей. Потом собрался с духом и произнес:
— Однажды я пережил большое душевное потрясение — от меня ушла любимая девушка…
— Мама?
— Нет, это было еще до мамы…. Самым тяжелым было то, что она не просто ушла, не просто покинула меня, — она пропала. Исчезла. Совсем. Даже дом, в котором она жила, мгновенно пошел под снос. В деканате института, где мы учились, мне не смогли дать никаких сведений — их просто не было! — голос у Круглова дрогнул.